![]()
БЕЛЫЙ ГОРОД
ВСТУПЛЕНИЕ
Была ужасная пора…
А. Пушкин
Вы помните великий город в июле и августе, в июле и августе сорок первого года?. . Еще никто не предсказывал трагедию, но уже тогда можно было понять, что этот город способен совершить. Июль и август — это лишь миг, но достаточно протяженный, чтобы город мог понять себя.
Этот миг остановился над городом желтым солнцем, музыкой человеческих речей и теплыми ночами.
В полусумраке поднимались аэростаты, и эти красивые и ленивые животные добрыми Давидами дремали вместе с высокими облаками между городом и звездами, загораживая небо. Город распахивал окна, слушал тишину, слушал себя.
По утрам трамваи, красные и пыльные, как помидоры на лотках продавцов, выходили из депо и сновали до поздней ночи, как челноки, ткущие пряжу будущего.
Звенели подковами военные — сильные и мужественные, шествовали летние женщины — загорелые и душистые.
С утра начиналось: «Разрешите?…Пожалуйста», «Извините…» «Не придавайте этому значения…» — скромный язык городского братства.
В дни воздушных тревог продавцы оставались вежливыми, покупатели — терпеливыми, дети — фантазерами, какими и должны были быть, старики — снисходительными и мудрыми, какими их нельзя не жалеть и не любить.
Любовь познавала язык ожиданий. Дружба проверялась верностью.
Каждый поступок был значителен, как рассказанный в летописи, которую читаем через тысячу лет.
Все читали только хорошие книги и говорили только о том, о чем стоит говорить: о радости быть с другими.
Простая прогулка по городу становилась эпической.
…Дожди! По ночам дожди бродили по теплым крышам. Гудели водосточные трубы.
Ветер с залива сушил город, как законченную прекрасную картину.
На окраинах стучали шатунами и перекликались гудками паровозы, дымили и гремели заводы… Казалось, вот-вот распахнутся старые заводские ворота — и вывезут бесконечно длинный стальной меч. Мечу будет тесно между домами, киосками, трамваями. Девочки захлопают в ладоши. Самыми серьезными будут мальчишки.
Молодцеватым лейтенантам в парках и скверах завороженно внимали неуклюжие ополченцы. Ать-два, ать-два — ботинки, штиблеты, сандалии взбивали пыль дорожек. Они прокладывали тропы воинов по следу детских колясок и обручей.
Завывали сирены — трубный глас. Вы помните этот трубный глас в июле и августе сорок первого? Из кинотеатров выходили люди и стояли во дворах: курили, слушали, переговаривались. Эти перерывы, которые продолжались в тишине, были значительнее и осмысленнее недосмотренных фильмов.
Разговоры показались бы странными, если бы люди знали, что их ждет.
Но еще непонятнее стал бы город без этих разговоров, полных пауз.
Лошади беженцев на площадях великого города сорили сеном. Свидетелей пожаров и отступления — слушали.
Железнодорожные составы вбегали на разъездные пути вокзалов, простреленные пулеметными очередями и обвешанные пыльными ветками маскировки.
Пассажиры разносили по домам отчаянные слухи: армии, которые город должны были защитить, разбиты, — они искали и не находили в глазах горожан ответной смертельной тревоги.