Григорий Диков
Диковины
Предисловие
Моя бабушка, царствие ей небесное, увлекалась собиранием народных сказок, песен, поговорок и частушек. Я еще гимназистом во время каникул часто ездил вместе с ней по деревням, слушал рассказчиков, а потом, уже зимой, помогал ей разбирать и обрабатывать наши записи. Летом 1892 года мы выехали из Москвы на юг. Конечной точкой нашего путешествия был Пятигорск, но на пути бабушка решила сделать остановку у своего старого друга, рязанского помещика М. Мы прогостили у него с неделю: зная о том, как бабушку интересуют сказки, он заранее пригласил нескольких крестьян из окрестных деревень, которые слыли отменными рассказчиками. Каждый вечер мы садились в уютной гостиной господского дома, слушали и записывали. Многое из услышанного нами достойно отдельной публикации, но больше всего мне запомнились рассказы Порфирия Бортникова, жителя села Торбеево. Он говорил неторопливо, тихо, иногда сбивался, порой рассказывал какие-то посторонние истории, по они неизменно оказывались связанными с его основным сюжетом. Самое удивительное, что действие всех его сказок происходило здесь, в Торбееве и в окрестных деревнях. Их героями были сами крестьяне или, может быть, их деды и прадеды, но все-таки реально жившие люди, память о которых еще не стерлась, и даже принадлежавшие им вещи до сих пор служили потомкам. Ни до, пи после мы не слышали ничего подобного.
Через много-много лет, разбирая свои старые записи, я нашел среди них блокнот, исписанный нетвердой ученической рукой. На первой странице стояла дата: «1892 г. , июль». Это были мои записи рассказов Порфирия, местами обрывочные и запутанные — я слишком полагался на бабушкину отличную память. Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы из этих записей составить пять отдельных сказок, которые я поместил в этой книге. Насколько это было возможно, я сохранил язык и стиль повествования Порфирия, хотя что-то мне пришлось поменять и сократить, по совету моего уважаемого издателя, который лучше, чем я, знает вкусы современной читающей публики.
Григорий Диков
Париж, 1930 г.
Медведь
В селе Торбеево, в том, где десять лет назад сгорела церковь, да так и не отстроили, жила на окраине баба Настасья.
Завелся в ту пору около села медведь, задрал телку. Подпасок, который стадо в лесу стерег, медведя увидел, испугался, залез на березу и просидел на ней всю ночь. А поутру побежал в деревню и рассказал все мужикам. Стадо к вечеру собрали по лесу, да еще одной телки недосчитались. Решили мужики, что медведь не один, а с медведицей, и надо его подкараулить. Как раз Настасьин муж приехал из города и ружье привез, кремневое, тульского завода.
А места те, надо сказать, глухие. В село (а какое ж оно село, без церкви — одно название) только одна дорога ведет, да в Торбееве, считай, и заканчивается. Мужички все бедные, хлеб пополам с мякиной ели, и то не каждый день. Только вот у Настасьиного мужа да у старосты с мельником деньги водились. Как у того старосты деньги появились, я вам как-нибудь потом расскажу, а сейчас про медведя слушайте. Собрались, значит, мужики, и пошли медведя с собаками травить: Настасьин муж с ружьем, а остальные кто с чем: кто с колом, кто с топором, а кто и с рогатиной. День их нет, другой, а на третий возвращаются, несут три шкуры: медведицы и двух медвежат. Ну, понятное дело, мясо есть не стали — пост был, да и в скоромные дни поп медвежатину запрещал есть, а шкуры сняли. Тут время у Настасьина мужа вышло, пора в город возвращаться. Взял он шкуры и сказал мужикам, что в городе их продаст скорняку, а деньги пусть потом на церковь пустят.